Око Силы. Вторая трилогия. 1937–1938 годы - Страница 145


К оглавлению

145

«Земеля», между тем, продолжал рассказ. Сотрудники угро попытались проверить, что делал Пустельга в последние дни перед исчезновением. Оказалось, что старший лейтенант заходил в морг, где хранился труп убитой актрисы и о чем-то беседовал с паталогоанатомом. Сразу же появилось предположение, что сотрудник Большого Дома мог принудить врача фальсифицировать результаты вскрытия. Но врача допросить не удалось. В дом на Огарева явились «лазоревые», забрав оба дела – и об исчезновении Пустельги, и об убийстве актрисы. Вскоре Евлампий узнал, что паталогоанатом арестован и сгинул где-то в подвалах НКГБ…

Капитан хотел было уже задать так и просившиеся на язык вопросы, но его опередил Карабаев.

– А ты, Евлампий, с чего решил, что товарищ Пустельга виновен? – хмуро глядя на «земелю» поинтересовался он. – Он мужчина правильный, с чего это ему барышню убивать?

Сыскарь виновато развел руками:

– Прохор, ну ты чего? Мы всякие версии отрабатывали. Да только подозрительно очень. Даже как познакомились они, непонятно. В Камерном театре он не бывал, да и общих знакомых не имеется. Не на улице же! Лапина тоже с кем попало знакомство не водила.

– У них мог быть общий знакомый, – не выдержал Ахилло. – Я, например.

Евлампий удивленно моргнул:

– Михаил, ну… Так чего же это? Чего ж молчали?

– Меня не спрашивали…

Капитана допросили всего один раз, сразу же после исчезновения Пустельги, а с тех пор словно забыли. О Лапиной вопросов не задавали, и Михаил промолчал. Пришлось бы рассказывать о Рыскуле, а заодно и о многом другом, не менее скользком. В таких случаях следствие внезапно глохло и слепло.

– Я знал Лапину, – продолжал Ахилло. – Пустельга познакомился с нею после одной истории… Да вот не знаю, стоит ли рассказывать. Ведь следствие вы не ведете…

Евлампий, он же Евгений, вновь развел руками. Действительно, Михаилу оставалось лишь самому явиться в НКГБ. Интересно, как они отреагируют на причастность к этому делу командира отряда «Подольск»?

– «Глухарь», в общем, – подытожил «земеля». – А тут еще…

Он заговорил совсем тихо, шепотом, словно боялся собственных слов. За квартирой Пустельги велось наблюдение. На третью ночь сотрудники угро задержали странную девушку, которая долго стояла в подъезде, а затем поднялась и позвонила в квартиру старшего лейтенанта. Девушка казалась явно не в себе: не отвечала на вопросы, почти не разговаривала, словом, определенно была больна. Ее успели отвезти на Огарева, но тут откуда-то появился «лазоревый» полковник и потребовал немедленно отпустить задержанную. Сыскари рискнули возмутиться, полковник исчез, но вскоре появился вновь, уже с бумагой, подписанной начальником столичного угро.

– Вот, – прошептал «земеля», извлекая из-под лежака небольшую серую папку. – Ребята еле успели… Хорошо еще, «лазоревый» не догадался!..

Это оказались фотографии. Выполнены они были неважно, в явной спешке. Лицо задержанной казалось перекошенным, глаза закрыты, густые волосы неровными прядями падали на лоб. Ахилло с минуту смотрел на фото, затем так же молча отдал его Евлампию.

– Ну, стало быть, пошли мы, – вздохнул Карабаев. – Благодарствую, Евлампий!

– Да что там! – махнул ручищей сыскарь. – Если б я помочь мог…

– А вы и помогли, – кивнул Ахилло. – Большое спасибо!

По лестнице спускались молча.

– Ну чего? – осведомился, наконец, лейтенант. – Вы – направо, я – налево?

– Скорее наоборот, – попытался пошутить капитан, но Прохор явно не понял его мрачного юмора. Он неуверенно потоптался на месте, а затем внезапно повернулся:

– Только… Товарищ капитан, вы все-таки скажите, вдруг пригодится… Кто на фотографии-то был?

Михаил не знал, что ответить глазастому сибиряку. Поверит ли он? Ахилло и сам не верил своим глазам, хотя Веру Лапину, актрису Камерного театра, узнал сразу.

Глава 10. «СИБы»

– Люба! Вам пора домой, скоро стемнеет…

– Я сейчас, Вячеслав Константинович. Только кашу доварю.

Больной лежал на высоких подушках, бессильно откинув голову. Лицо, когда-то красивое, было белым, под цвет наволочек, на лбу и возле рта залегли глубокие резкие складки, большие руки недвижно лежали вдоль исхудалого тела. Художнику Вячеславу Константиновичу Стрешневу было едва за тридцать, но выглядел он на все сорок пять. Еще недавно сильный и энергичный, он теперь едва мог вставать с деревянного топчана, заменявшего кровать.

Лу между тем боролась с примусом, который то совсем не желал гореть, то вспыхивал ярким пламенем, начиная угрожающе шипеть. Готовить приходилось тут же – в большом помещении под крышей, служившем и жилищем, и мастерской. Картины, в подрамниках и без, были расставлены вдоль покрытых облупившейся краской стен.

– Люба! Вы совершенно напрасно утруждаете себя. Я и сам могу приготовить не хуже.

– Это моя работа. Я ведь патронажная сестра, мне за это платят…

«Патронажной сестрой» Люба Бенкендорф работала уже третий день. Конечно, в районной больнице, где она якобы служила, такой должности не было и в помине, но дотошная Лу вспомнила, что читала о подобном в одном американском журнале.

– Готово! – сообщила она не без гордости. – Даже не пересолила.

– Все! Отправляйтесь домой! – художник закусил губу и медленно сел на топчан. – Вы и так потратили на меня уйму времени, а вам еще в пригород ехать…

Легенда Лу была проста – девушка из провинции, закончившая курсы медсестер и случайно, из-за болезни тетки, жившей в Столице и нуждавшейся в уходе, оказавшаяся в большом городе.

Люба хотела снять белый халат, но вовремя вспомнила, что здешние сестры милосердия, именовавшиеся жутким словом «медсестры», надевают пальто прямо поверх халата. С точки зрения гигиены это было совершенно недопустимо, и девушке приходилось стирать халат каждый вечер. Еще хуже оказались медицинские принадлежности местного производства. Вид здешних шприцов вызывал ужас, посему Лу решила пользоваться своими, понадеявшись, что художник не заметит разницы.

145